Авторы:
Ладыгин И.В.
Замира А.Ю.
|
«Настанет год, России черный год, М.Ю. Лермонтов, 1830 г. Война существенно ухудшила
положение г. Ново-Николаевска, и хотя дала мощный толчок к развитию
местной промышленности, обнищание народа, убыль мужского населения,
переполненность и стесненность жилья обострила социальную
напряженность в городе. Если в первые годы войны горожане
объединились в своем стремлении помочь армии и фронту, друг другу,
то к 1917 г. усталость от войны достигла пределов человеческого
терпения. В городе все чаще стали проявляться признаки недовольства
населения тяжелыми условиями жизни. Кто, как и кому объявил войну,
уже давно забылось. Расцвела спекуляция.
Об этих днях, о людях, делавших Февральскую революцию, известный сибирский ученый И.И. Серебренников в своих воспоминаниях оставил вот такие слова: «мог ли я думать тогда, в эти медовые дни российской революции, что многие из «борцов за свободу», представителей которых мне только что пришлось видеть и слышать (бывших революционеров и политических ссыльных – авт.), окажутся впоследствии палачами свободы русского народа, душителями свободного русского слова, способными производить массовые расстрелы политических противников, и что царские жандармы в сравнении с ними покажутся лишь невинными младенцами…». События 1917 г. и Гражданская война – это та эпоха, к счастью, единственная за историю нашего города, когда бои развернулись непосредственно на его улицах. И именно в годы Гражданской войны на улицах Ново-Николаевска можно было увидеть военных в самой разнообразной военной одежде. В это время гарнизон Ново-Николаевска включал 19-й, 21-й, 22-й, 23-й запасные батальоны, 615-ю и 707-ю пешие дружины Государственного ополчения, местную и конвойные команды, управление 52-й бригады Государственного ополчения и 4-й Сибирской стрелковой запасной бригады общей численностью 45 тыс. чел. В городе проживало 78 политических ссыльных, из которых 36 были социал-демократами (т.е. членами РСДРП), остальные – в основном эсеры. Под воздействием революционной пропаганды, в условиях общего хаоса в стране и бессилия новых властей, тыловые гарнизоны стремительно разлагались. Маршевые роты, прибывавшие из запасных батальонов на фронт, приносили анархию в части действующей армии. И летом 1917 г., после неудачного Июньского наступления, Русская Армия позорно побежала с фронта. Все великие жертвы почти 4-х летней войны оказались напрасны. На всем Юго-Западном фронте, к примеру, сдерживали врага только полки Петровской (Преображенский и Семеновский) и Чехо-Словацкой бригад. В Ново-Николаевске работой с солдатами занимался военный отдел городского комитета РСДРП, который открыл Центральный клуб для солдат, которым руководил лично Ф.П. Серебренников. В условиях слабости власти Всероссийского Временного Правительства Керенского и объявленных «свобод» в Ново-Николаевске стали формироваться различные общественно-политические организации, претендующие на свою долю власти. Это были Комитет общественного порядка и безопасности во главе с эсерами, а также Совет рабочих и военных депутатов, состоящий из большевиков Ф. Горбаня, С. Канатчикова, В. Романова, Ф. П. Серебренникова (не путать с известным ученым и областником эмигрантом И. И. Серебренниковым и подполковником 41-го Сибирского стрелкового полка А. Серебренниковым), меньшевиков М. Фабриканта, Н. Гудкова и левых эсеров М. Омелькова, Г. Аристова и других. В соответствии со знаменитым Приказом № 1 по армии в частях образовались полковые комитеты. В городе сложилось троевластие – Комитет, Совдеп и Городская Дума. Вскоре Дума объявила о своем подчинении Комитету. В городе проходят бесконечные митинги. Активизировались националистические организации и национальные социал-демократического и коммунистического толка. Начали проводиться аресты «противников революции» – жандармов, членов «Союза русского народа» и других. Городской полицмейстер Бухартовский на коленях просил прощения за свою службу царю… В деревнях начался захват казенных лесов, сенокосов, передел земли. Ново-Николаевский Комитет принял предложение Томского комитета о создании Народного собрания. Вскоре состоялись выборы в собрание, на которых в Ново-Николаевске победили эсеры, за которых проголосовало 84 % избирателей. Активнее всех эсеров поддерживали солдаты местного гарнизона. Солдаты тыловых гарнизонов и запасных батальонов в сибирских городах в течение всей войны, а тем более в 1917 г., составляли предмет особого внимания и ухаживания за ними различных левых партий, потому что солдатская масса представляла собой единственную реальную силу. И особенно в этом преуспели эсеры и большевики, выдвинувшие краткие и на первый взгляд доступные и понятные массам лозунги. Разложением Ново-Николаевского гарнизона усиленно занимался и городской комитет РСДРП.
Свидетельство о роспуске воинских частей - удостоверение рядового 21-го Сибирского стрелкового запасного полка (из коллекции И.В. Ладыгина) После отречения царя многие обыватели в Сибири и России в целом ожидали, что с водворением новой власти условия жизни изменятся к лучшему. Однако их надежды не оправдались. Промышленность была дезорганизована, снабжение продовольствием значительно ухудшилось, деньги обесценивались, росла дороговизна жизни. Очевидец тех событий писал: «бездеятельность Всероссийского Временного Правительства (Керенского – авт.), его нерешительность, вытекавшая из его полной беспомощности, нервировала население; являлась тоска по сильной власти, безразлично, откуда бы она ни пришла, справа или слева». В это время ЦК РСДРП (б) во главе с Лениным и Троцким принял решение о вооруженном перевороте, который позже был назван Великой Октябрьской Социалистической революцией. Четырнадцатого декабря 1917 г. Ново-Николаевский Совдеп, опиравшийся на отряды Красной Гвардии, провозгласил в городе Советскую власть. Собственно, власть в стране и в городе «валялась под ногами», но ни одна из политических сил не рискнула взять ее в свои руки, принять на себя ответственность за судьбу страны. Ну а большевики, самая организованная партия того времени, не растерялись и, воспользовавшись удачным моментом, «подобрали» власть. Первоначально Совдепы в России состояли не только из большевиков, но и из меньшевиков и левых эсеров, таким же по составу был и Совдеп в Ново-Николаевске. Незадолго до этого в стране прошли
выборы в Учредительное собрание, на котором опять таки победили
эсеры. Это не устроило партию большевиков, и ЦК принял решение о
разгоне Учредительного собрания. Последующие полгода ознаменовались для Ново-Николаевска строительством «нового общества». Русские солдаты городского гарнизона, состоявшего из 45 тыс. чел., просто разъехались по домам. Уже в январе красногвардейский отряд из Ново_Николаевска участвовал в подавлении антибольшевистских выступлений в г. Камень. Ну а в городе, в соответствии с соответствующими телеграммами Ленина и Троцкого, Совдеп национализировал все фабрики и предприятия, наложил контрибуции и «чрезвычайные налоги» на состоятельных граждан, интеллигенцию и прочих «спекулянтов и буржуев». Вот что отмечалось в докладе исполкома Ново-Николаевского Совдепа: «…согласно Декрета Совета Народных комиссаров старые суды было постановлено заменить новыми… Вынесено постановление о чрезвычайном налоге в 1 млн. рублей с торгово-промышленного класса города. Деньги внесены… Стоит вопрос о национализации банков, к чему приступлено… Приступлено к организации Красной Армии. Организуется 1-я Новониколаевская рота…Несмотря на трудности, исполнительный комитет продолжает работу, неуклонно проводя в жизнь все декреты Совета Народных Комиссаров…». Например, вот что происходило в это время в другом сибирском городе Тюмени. В Тюмень прибыл красный отряд в составе 1-го Северного Московского карательного отряда (матросы) с военным комиссаром Северного района Западной Сибири Запкусом. В результате расстреляны «саботажники» и «контрреволюционеры», на «Буржуев» наложена контрибуция в 1 миллион рублей, у обывателей конфискованы драгоценности и ювелирные украшения. Давать отчет исполкому Тюменского Совдепа, куда пошли изъятые средства, Запкус отказался. Вечером 25 марта 1918 г. 2-й Омский Международный Социалистический Партизанский отряд, состоящий из 150 литовцев, 100 русских, около 130 чехов и 70 немцев (командир отряда большевик А. Х. Балакирев, а комиссар - литовский большевик Степанайтис) прибыл на станцию Ново-Николаевск. В это время на станции находился эшелон взбунтовавшихся матросов (возможно, демобилизованные моряки-тихоокеанцы, возможно, чины одного из карательных отрядов). В этот же день отряд вместе с Ново-Николаевским красногвардейским отрядом в 50 бойцов разоружают матросов, и 2-й Омский отряд продолжил свой путь на Забайкальский фронт. В городе продолжалось формирование частей Красной Гвардии, Интернационального батальона, а 7 апреля на городском митинге под председательством большевика Ф.П. Серебренникова было объявлено о создании Советским правительством Красной Армии, куда митингующих и призвали вступать члены Совдепа. Документов о тех событиях сохранилось крайне мало. В годы советской власти, разумеется, было сделано все, чтобы старательно спрятать все «неблагопристойные» факты, связанные с первыми месяцами Советской власти. Город был отдан на откуп Красной Гвардии, которая, кроме как из рабочих и солдат гарнизона, состояли еще и из уголовников, да так называемых «интернационалистов» - бывших военнопленных венгров и китайских чернорабочих (создавших в 1917 г. в Ново-Николаевске свою боевую организацию). Именно на военнопленных, которых в России оказалось около 2,2 миллиона, во многом и сделало ставку большевистское правительство. В обмен на возможность вернуться на родину (иначе - погибнуть в необъятной России от голода) военнопленным австрийцам, немцам и венграм (а также бывшим китайским рабочим) предлагалось пополнить ряды Красной Гвардии и с оружием в руках заслужить шанс увидеть родных и близких. Как уже упоминалось, в Ново-Николаевске в годы Первой Мировой войны был устроен крупный распределительный лагерь военнопленных. Капитан австралийской армии У. Лэчфорд, служивший в Сибири в составе английской военной миссии, вспоминал: «Проблема военнопленных стояла в Сибири очень остро, и эти края были забиты несчастными жертвами жизненных обстоятельств… К нам пристал жалкий бродяга в лохмотьях… (австриец, бывший до войны музыкантом – авт.) его взяли в плен в 1914 году, и на протяжении четырех лет он не получил ни единой весточки от жены и детей. Так культурный человек был вынужден влачить жалкое существование в дебрях Сибири без какой-либо надежды на возвращение домой… Мы думали, что это был исключительный случай, но более поздний опыт, связанный с военнопленными, показал, что подобные истории были типичными для большей части этих несчастных людей...».
Кроме избавления от лагерной жизни, у военнопленных появлялась еще и возможность «рассчитаться» с русскими за поражения в войне и долгие годы плена. Чем многие из них и поспешили воспользоваться. В Сибири и на Алтае бывшие военнопленные составляли до 80 % состава частей Красной Гвардии. Даже советские источники признают наличие «не менее 20 подразделений» из «иностранцев» в Сибири. Капитан Лэчфорд вспоминал: «После революции надзор за пленными ослаб, и многие из пленных, особенно немцы, присоединились к красным и активно воевали против белых и союзников». Всего через ряды Красной Гвардии, а затем и РККА прошли 300 тыс. таких «интернационалистов». Командующий Забайкальским фронтом С. Г. Лазо говорил об интернациональных отряд, в том числе о прибалтах: «Хорошо дерутся… В бою они стремительны, дерутся темпераментно. Преданы революции». В подтверждение данных об интернациональных отрядах А.Ф. Котов в газете «Сибирский листок» № 87 от 17 июня 1918 г. писал о составе красноармейского отряда под Тобольском (отряд бежал из Омска, где составлял основу красного гарнизона), в плену которого он оказался: «Состав отряда был на 3/4 из военнопленных мадьяр. Остальные были турки и латыши, русских было всего 4 человека».
Мадьяры из отряда Сухова (фото из сети интернет). Как вся эта разношерстная публика вела себя в городах и селах Сибири, можно только догадываться. Забегая вперед, скажем, что если «белый» террор был не официальной позицией руководителей антибольшевистского движения, а произволом отдельных лиц, то «красный» террор был следствием государственной политики Советского правительства. Вот что писал член Коллегии ВЧК Лацис в газете «Красный террор» (официальный печатный орган ВЧК – авт.) от 1 ноября 1918 г.: «Мы не ведем войны против отдельных лиц. Мы истребляем буржуазию как класс. Не ищите на следствии материалов и доказательств того, что обвиняемый действовал словом или делом против Советов. Первый вопрос, который вы должны ему предложить – к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, воспитания, образования или профессии. Эти вопросы и должны определить судьбу обвиняемого. В этом сущность и смысл красного террора». Советская власть в Сибири просуществовала до так называемого «мятежа Чехословацкого корпуса» в мае-июле 1918 г. Говорить о том, что вся Сибирь к моменту выступления чехо-словаков была настроена определенно антисоветски, было бы неверно. Нарастание недовольства Советской властью шло только в городах и в близлежащих к ним деревнях. К этому времени в Сибири и на Дальнем Востоке, как и в Поволжье, существовали сильные офицерские организации, и организации солдат-фронтовиков из числа тех, кому не по нраву были новые порядки (организации начали складываться с конца 1917 г.). Их члены, ведя подпольную работу, помогали по мере возможности боровшимся против Сибирского Вокома отрядам сибирских и семиреченских казаков. Именно сибирские казаки были по началу единственными в Сибири, кто открыто выступил против большевиков с оружием в руках. Одними из самых активных лидеров подполья в Сибири были также казаки - полковник П.П. Иванов (псевдоним Ринов) и есаул Б.В.Анненков, который начал свою борьбу ещё до чехо-словацкого выступления. В Сибири и, особенно, на Алтае, существовали и национальные антибольшевистские формирования во главе с офицерами соответствующей национальности. Кроме офицерских организаций, работу по свержению власти большевиков вели и эсеровские боевые дружины под общим руководством военного министра Правительства автономной Сибири полковника А.А. Краковецкого. В Западно-Сибирском военном округе уполномоченным комиссаром военного министерства Правительства был штабс-капитан А. Дизель. В Западной Сибири базой офицерского сопротивления служили в основном два источника - Сибирское казачье войско и расквартированная до войны 11-я Сибирская стрелковая дивизия (41-й полк в Ново-Николаевске, 42-й в Томске, 43-й и два батальона 44-го в Омске, по одному батальону 44-го в Барнауле и Семипалатинске) - именно офицеры этих полков, вернувшиеся в свои родные города, составляли наиболее сплоченные ячейки и сыграли роль лидеров, к которым примкнули более многочисленные, но более разрозненные офицеры иных полков старой армии. Уже к марту-апрелю, частью покупкой, частью набегами на плохо охраняемые арсеналы, подпольщики добыли себе оружие. Общая численность военных организаций на всей территории Сибири к западу от Байкала к маю достигла 7 тыс. чел.. Самой сильной была омская Иванова-Ринова (до 3 тыс.чел.), за ней по численности следовали организации в Томске, Иркутске и Ново-Николаевске. С апреля в Ново-Николаевске действовали: подпольный штаб Западно-Сибирского военного округа во главе с подполковником Гришиным-Алмазовым (прибыл в Сибирь с целью координации антибольшевистского движения по заданию генерала Алексеева. Весной 1918 г. Гришин возглавил военный штаб при подпольном Западно-Сибирском комиссариате Временного Правительства автономной Сибири. Вёл энергичную работу по созданию и укреплению тайных вооружённых организаций на территории от Аткарска до Канска), городской коммисариат во главе с комиссаром Временного Правительства Автономной Сибири А.В. Сазоновым, и Центральный военный штаб во главе с эсерами Б.Д. Марковым, П.Я, Михайловым, Н.В. Фоминым. Окончательно подпольные структуры и принципы их взаимодействия для подготовки вооруженного восстания были сформированы на нелегальном совещании 3 мая в Ново-Николаевске, на котором присутствовали все политические и военные руководители антибольшевистского подполья. Теперь подпольщики ждали удобного момента для выступления. И такой момент, хотя и не совсем подходящий, настал. К концу мая 1918 г. эшелоны с 30 тыс. чехо-словацких солдат растянулись на железной дороге протяженностью в 7 тыс. км от ст. Ртищево (Пенза) до Владивостока. Чехо-Словацкий корпус, сформированный в России для использования национального фактора в борьбе с Австро-Венгрией, в это время являлся частью французской армии и следовал во Владивосток по соглашению между Францией и Советским правительством Ленина-Троцкого, чтобы затем морским путем попасть на Западный фронт для дальнейшей борьбы с Австро-Венгрией и Германией. Вопреки утверждениям официальной советской историографии, изначально корпус не собирался поддерживать ни корниловцев на Юге России (кроме инженерной роты штабс-капитана Немечика), ни белых подпольщиков в Сибири, и первое время существования Советской власти даже сражался плечом к плечу вместе с её войсками (например, в феврале 1918 г. на Украине). Вот что об этом писал генерал Деникин: «…генера¬лы Алексеев и Корнилов вели длительные переговоры с их руководителями (Польского и Чехо-Словацкого корпусов – авт.) с целью привлечения этих войск к борьбе против большевиков. Планы наши не встретили сочувствия ни со стороны политических руководителей польских и чехословацких войск, ни в среде французской дипломатии…». Командированный Корниловым в Киев офицер-чех доносил: «У наших вождей (профессоров Массарика и Макса) крепко засела мысль, что они не имеют права вмешиваться в русские дела». Двадцать пятого мая (или ранее – так как разоружить чехо-словаков в Ново-Николаевске местный Совдеп и известный сибирский большевик Романов пытались еще в середине апреля) Троцкий разослал всем местным Совдепам в городах по Транссибу телеграмму с требованием принятия жестких мер к легионерам. Вот выдержка из её текста, приводимая в советских источниках: «Каждый чехословак, замеченный на железной дороге с оружием, должен быть расстрелян на месте. Каждый эшелон, в котором окажется хотя бы один вооруженный, должен быть выброшен из вагонов и заключен в лагерь для военнопленных». Именно этот приказ и пытался выполнить Совдеп в Челябинске и под Омском, да еще и при помощи ненавистных чехам и словакам венгров. В ответ части Корпуса, растянувшиеся в своих эшелонах от Волги до Дальнего Востока, подняли восстание против большевиков. По сути дела, главными целями восстания было: не допустить выдачи чинов Корпуса в Австро-Венгрию (где многих из них, как изменников, ожидал суд по законам военного времени) и обеспечить переброску Корпуса в Западную Европу. Ради этого чехо-словаки были готовы идти на любые действия, договариваться с кем угодно и как угодно, что они и продемонстрировали впоследствии не раз. Генерал Деникин писал о чехо-словаках: «Все они руководствовались исключительно собственной выгодой; до несчастия русского народа им не было никакого дела. Они могли идти с украинцами и против украинцев, с большевиками и против большевиков, могли воссоединять и расчленять Россию, лишь бы эти действия соответствовали их национальным интересам». Таким образом, под угрозой выдачи Советским Правительством в Австро-Венгрию, легионерам пришлось договариваться с белым подпольем, которое к этому времени уже действовало во всех городах по Транссибу, и также искало контакты с чехо-словаками. Без белых, а точнее, без их победы, чехи в сложившихся условиях просто не смогли бы выбраться из России. Десятого мая подполковник Гришин-Алмазов на встрече с офицерами Чехо-Словацкого корпуса договорился о совместных действиях в подготовке вооруженного выступления. В это время в районе ст. Обь в Ново-Николаевске находились два эшелона 2-й Чехо-Словацкой стрелковой дивизии с 6-ю ротами 7-го Татранского стрелкового полка (под командованием капитана Гайды) – 814 бойцов. На ст. Чулымская находились 3-и роты 6-го Ганацкого стрелкового полка (под командованием штабс-капитана Чеговского). Командиром (комендантом) первого эшелона был штабс-капитан Кульвашер, второго – штабс-капитан Каудельк. Всего в распоряжении командующего группой капитана Гайды находились примерно 3258 чел., у которых имелось только 24 пулемета и 926 винтовок. Но не следует забывать, что эти легионеры находились в эшелонах на протяжении ст. Чулым – Ново-Николаевск - ст. Тайга. По данным историографов Чехо-Словацкого корпуса из Чешской республики, в районе Ново-Николаевска находились также подразделения 1-го Яна Гуса стрелкового полка, что разнится с воспоминаниями русских белогвардейцев, утверждающих, что 1-й полк находился под Пензой. Возможно, что под Пензой полк находился не в полном составе, и часть его действительно могла быть в составе эшелонов 2-й дивизии, либо прибыла в Ново-Николаевск уже после переворота. Двадцатого мая представители белого подполья Ново-Николаевска снова вышли на связь с офицерами Корпуса (хотя более реальной представляется версия, что на этот раз инициатива исходила от чехо-словаков, напуганных приказом Троцкого о разоружении всех чинов корпуса и выдачи их в Австро-Венгрию). Помимо капитана Гайды, в переговорах участвовал также офицер штаба 2-й дивизии Гусарик. Со стороны подпольщиков – представители правоэсеровского подполья во главе с Сазоновым и Пославским и офицеры бывшего 41-го Сибирского стрелкового полка, которые составляли основу боевой подпольной организации. Подполковник А.Н. Гришин-Алмазов в это время находился в г. Томске, и, по его словам, ничего не знал о состоявшихся в эти дни переговорах.
На фото: 2-й слева направо Гусарик, 3-й – Гайда (из частной коллекции) Двадцать пятого мая 1918 г., в номере гостиницы «Метрополь», который занимала супруга Гришина-Алмазова – Мария Александровна (часть здания сохранилась до сих пор в месте пересечения современных ул. Коммунистической и ул. Революции), состоялось последнее совещание легионеров и подпольщиков, на котором была установлена дата и время выступления – 26 мая в час ночи, сигнал к выступлению – сигнальная ракета, и опознавательные знаки для восставших – бело-зеленые повязки на рукавах.
По данным партийного архива
Новосибирской области, численность подпольщиков в Ново-Николаевске
оценивалась в 600 человек (из офицеров, интеллигенции и
солдат-фронтовиков), а численность чехо-словацких легионеров в 3350
чел., итого якобы 3950 чел. Однако эти цифры являются явно
завышенными, а именно – как уже упоминалось, численность
чехо-словаков. Да и численность всего Корпуса (якобы 45 тыс. и даже
60 тыс. бойцов) позднее была значительно преувеличена для того,
чтобы объяснить то, с какой легкостью, практически мгновенно,
восставшими были захвачены крупнейшие города по Транссибу.
Ровно в час ночи восставшие захватили Дом Революции (бывший Коммерческий клуб, ныне театр «Красный Факел), где шло заседание Ново-Николаевского Совдепа. По данным партийного архива, на этом заседании в этот момент шло обсуждение доклада Ф. П. Серебренникова об усилении продразверстки. Незадолго до выступления легионеров рабочие-железнодорожники сообщили в Совдеп (а здание Совдепа, как известно, находится недалеко от железной дороги и станции) о «подозрительных перемещениях в чехословацких эшелонах», однако члены Совдепа не придали этому никакого значения. В результате Совдеп был захвачен практически мгновенно, без долгого боя. В военном городке, где располагался Интернациональный батальон, все сложилось иначе - интернационалисты оказали серьезное сопротивление. Во многом это объясняется наличием в его рядах венгров – стойких, храбрых и жестоких бойцов. Но восставшие смогли победить, большинство «интернационалистов» было убито, однако часть из них все же сумела вырваться и уйти (это к вопросу о якобы значительном численном превосходстве восставших). Потери восставших, по данным того же партийного архива, составили 2 легионера. Была захвачена тюрьма и другие важные объекты. По заранее составленным спискам сразу же начались аресты большевиков и членов различных советских организаций. К полудню 26 мая Ново-Николаевск был полностью в руках восставших. Через несколько дней были захвачены Каинск, Бердск, Барабинск.
Бойцы 7-го Татранского стрелкового полка
Чешский легионер (из частной коллекции)
Австрийские солдаты.
Ни время, ни место начала восстания не были согласованы с высшим руководством сибирского антибольшевистского подполья – Гришиным – Алмазовым и Временным Правительством автономной Сибири. О «неожиданности», «несогласованности», «недостаточной подготовленности», «стихийности» антисоветского выступления говорили тогда и писали впоследствии многие его участники, в том числе один из лидеров сибирских эсеров Н. В. Фомин, член Потанинского кружка А. Н. Гаттенбергер (хотя они и участвовали в предварительных переговорах с чехами), руководитель Западно-Сибирского штаба подпольных боевых организаций А. Н. Гришин-Алмазов, глава Омского правительства П. В. Вологодский, управляющий делами Г. К. Гинс. «Немного преждевременным» назвал выступление чехо-словаков и французский представитель при штабе Чехо-Словацкого корпуса майор А. Гинэ в официальном заявлении от имени всех союзных правительств. Чехо-словацкие легионеры, начав свою несанкционированную акцию, шли на огромный риск. Впоследствии чешский майор Я. Кратохвил откровенно признавался: «Подготовка к операции не была закончена и недисциплинированное чехо-словацкое выступление в невыгодных условиях грозило своей преждевременностью уничтожить в зародыше все: и легионы, и слабую русскую контрреволюцию, и все планы союзников». Однако у чехо-словаков не было другого выхода. Они были вынуждены «поторопить» подпольщиков. К тому же, другим побудительным мотивом для выступления Чехо-Словацкого корпуса явилось то, что до 80% противостоявших им и призванных разоружить легионеров красных войск в Сибири составляли ненавистные чехам бывшие пленные немцы и венгры. Руководителям антибольшевистского подполья пришлось в спешном порядке корректировать свои планы. К моменту восстания большинство уполномоченных правительства по Западной Сибири и А. Н. Гришин-Алмазов находились в Томске, тогда как эпицентром событий стал Ново-Николаевск. В результате Ново-Николаевским подпольщикам пришлось самостоятельно принимать решение. По словам подпольщика Н. Ф. Фомина, они попали в «затруднительное положение», но, в конце концов, также пошли на риск, поддержав легионеров. В ночь на 27 мая в город прибыл
подполковник Гришин-Алмазов, который в 5 часов утра подписал Приказ
№ 1 о своём вступлении в командование войсками Западно-Сибирского
военного округа (4 тыс. штыков), развернувшим совместно с
чехо-словаками наступление в западном, восточном и южном
направлениях. После передачи власти от
комиссариата к Временному Сибирскому правительству и преобразования
отделов Западно-Сибирского комиссариата в министерства А. Н.
Гришин-Алмазов становится управляющим Военным Министерством (но не в
ранге министра), объявив об этом в приказе от 1 июня 1918 г.
Одновременно он продолжал командовать всеми вооруженными силами.
Постановлением Временного Сибирского правительства от 10 июля за
военные заслуги Гришина-Алмазова произвели в
генерал-майоры. Управление Ново-Николаевском после 26 мая перешло к восстановленной Городской думе во главе с В.П. Ляпуновым и городскому голове А.К. Скворцову. Ровно год спустя, день переворота в Ново-Николаевске был объявлен праздником. Приказ
В период с 28 мая по 12 июня 1918 г. антибольшевисткие вооруженные силы именовались «войска Западно-Сибирского военного округа». К 1 июня на территории Ново-Николаевска сосредоточились все части, вошедшие в состав армии: 1-й Ново-Николаевский Сибирский стрелковый полк (явился одной из самых первых войсковых частей белой армии на Востоке России), отдельная рота поручика Перова, Ново-Николаевский кавалерийский эскадрон и конвойная команда, всего примерно 490-785 бойцов. В течение лета в состав армии влились все белогвардейские вооруженные формирования, созданные в Сибири. ВРЕМЕННЫЕ УСЛОВИЯ ФОРМИРОВАНИЯ СИБИРСКИХ ДОБРОВОЛЬЧЕСКИХ ПОЛКОВ в Первый Ново-Николаевский Сибирский
стрелковый полк в составе 470 штыков и 20 сабель под командованием
капитана В.Д. Травина и Ново-Николаевский кавалерийский эскадрон в
составе Степного Сибирского корпуса в июле-августе сражались на
Кулундинско-Алтайском фронте против мадьярско-латышской Красной
Гвардии и партизан Сухова. В частности, участвовали в операции под
дер. Тележихой. В начале июня численность войск Западно-Сибирской (с 27 июня - Сибирская) отдельной армии достигла 4 тыс. чел., что позволило в середине июня образовать Средне-Сибирский (в Ново-Николаевске, командующий - подполковник А.Н.Пепеляев) и Степной Сибирский (в Омске, командующий – полковник П.П. Иванов-Ринов) корпуса, которые в августе получили номера 1-й и 2-й. Позже был создан Уральский корпус (генерал-лейтенант М.В.Ханжин). К 18 июня армия насчитывала 6047 чел (в т.ч. 4332 штыка, 1215 сабель и 500 невооруженных). Вместе с чехами и казаками она сражалась с красными войсками Центросибири по всей Сибири. На 26 августа, после реорганизации, армия состояла из 3-х корпусов (Средне-Сибирский, Степной и Уральский) по 2-3 дивизии четырехполкового состава каждый. В Средне-Сибирский корпус Пепеляева вошли: 1-я Томская (четыре Томских полка), 2-я (1-й и 2-й Ново-Николаевские, Барнаульский и Енисейский полки), 3-я Иркутская (Иркутский, Байкальский, Нижнеудинский и Хамардабанский полки) дивизии и небольшие казачьи части. Он состоял сплошь из добровольцев, в основном - членов подпольных офицерских организаций, и в этом смысле не отличался от полков Добровольческой армии на Юге России (например, бравшие Иркутск части состояли почти сплошь из офицеров, которые вообще в это время составляли подавляющее большинство среди бойцов войск Сибирского правительства). При выходе к Байкалу на передовой в корпусе было не менее 5000 штыков. Убыль регулярно пополнялась за счет новых добровольцев, и к концу лета в нем было 7-8 тыс. штыков, не считая примкнувших к корпусу местных белых партизанских отрядов. Большинство офицеров воевало, естественно, на должности рядовых. Даже в начале сентября в качестве солдат сражалось более 4500 офицеров, т.е. половина всех имевшихся. В некоторых частях их было больше, чем солдат. В Средне-Сибирском корпусе Пепеляева на 2 сентября из 5261 штыков было 2929 офицеров: «… Мы могучая рать Степной корпус (где было много казаков) состоял из офицеров примерно на четверть (к 31 июля - 2384 офицеров на 7992 добровольца, в т.ч. 1314 на 4502 на передовой), причем в ряде полков и во всех батареях офицеров было свыше половины. В общей сложности к 31 июля в армии было 6970 офицеров и 28229 добровольцев. Образованное Временное Сибирское
правительство довольно быстро рассмотрело вопрос о политической
программе, выдвинув лозунг «Через автономную Сибирь к возрождению
России», который плавно вытекал из эсеровской программы создания в
России Федеративной республики, в которую Сибирь вошла бы на таких
же условиях, что и Финляндия в состав Российской Империи в XIX веке.
Министр снабжения Сибирского правительства Серебренников писал:
«Необходимо уяснить, что автономия Сибири вовсе не означает собою
полного политического отделения Сибири от России, т.е. образования
отдельного независимого государства». Однако не все члены
правительства и не все эсеры в Сибири считали также.
«Гей, славяне! Наше слово Однако реальной власти у Временного Сибирского правительства не было. Взять власть в свои руки все время стремились военные – основная движущая сила антибольшевистского переворота. Председателю правительства эсеру Вологодскому постоянно приходилось лавировать между эсерами (которых активно поддерживали чехо-словаки) и военными, что не могло не сказаться на работе правительства и принимаемых им решениях. А что касается военной формы и знаков отличия, то первоначально традиционные, исторически сложившиеся в Русской Императорской Армии знаки отличия – погоны и кокарды – не использовались, поскольку вся власть в антибольшевистском Временном Сибирском Правительстве находилась в руках эсеров и меньшевиков, старых противников как монархии, так и всякой монархической символики, к которой они относили и погоны. В это время общество, а особенно солдаты, еще не перебродило «духом свободы» 1917 г., когда наличие у военнослужащего погон и кокарды могло стоить ему жизни. Солдаты, распропагандированные эсерами, еще связывали погоны и кокарды со «старыми порядками». И Гришин-Алмазов сделал верный психологический ход, отказавшись от традиционной символики. Офицеры были очень недовольны этим, но им пришлось смириться. Однако переход от «партизанщины» к регулярной армии требовал введения хоть каких-то унифицированных знаков различия. Для их разработки была создана специальная комиссия. Итогом ее работы стало введение эмблематики для отличия чинов Сибирской армии от противника. Вот как об этом писал «Омский вестник» в № 113 от 3 июля 1918 г.: «Командующий округом приказал временно, впредь до утверждения военным министром, носить на фуражках как кокарду четырехугольник из белого и зеленого цветов, в виде двух полос означенных цветов. Устанавливаемая кокарда должна носиться на околыше вкось, применительно к способу ношения подобных отличий чехословацкими войсками. Размер четырехугольника – в ширину всего околыша, горизонтальный – вдвое меньше. Этот знак отличия имеют право носить лишь военнослужащие, состоящие в рядах войск Сибирской добровольческой армии Временного Сибирского Правительства». Приказом по Военному Ведомству № 2 от 17 июля данная кокарда была окончательно утверждена. Кроме этого, вводился нарукавный шеврон в виде угла из бело-зеленой ленты на правой руке выше локтя, шириной 1 дюйм (2,5 см), длиной 4 дюйма (10 см). Так была узаконена бело-зеленая, сибирская, символика новообразованной армии. Что касается знаков различия чинов и званий, то в каждой войсковой части - что позже стало характерным для многих частей времен Гражданской войны, и красных, и белых, и прочих - процветало формотворчество. Каждый командир выбирал знаки различия на свой лад. Повторилась ситуация в Русской Армии второй половины XVIII века, когда командир полка для отличия своих чинов от прочих полков сам устанавливал рисунок плетения погона…
Вариант кокарды солдата Сибирской армии (из коллекции Александра Ивановича) Министр снабжения Временного Сибирского правительства И.И. Серебренников вспоминал, как 12 июля войска под командованием Пепеляева и Гайды вошли в Иркутск: «Добровольцы не носили погон, но имели бело-зеленые нашивки». Как различались звания нижних чинов и офицеров, остаётся непонятным. И вот 24 июля 1918 г. Военное Ведомство приказом № 10 установило нарукавный знак для различия званий чинов Сибирской добровольческой армии. На новые знаки различия существенно повлияли нарукавные щитки чинов Чехо-Словацкого корпуса, установленные 1 декабря 1917 г., а также знаки различия, установленные в Народной Армии Комитета членов Учредительного Собрания Приказом № 20 от 25 июля 1918 г. Новые знаки различия Сибирской добровольческой армии представляли собой нарукавный щиток, который должен был нашиваться на левом рукаве на 2,2 см выше локтя. Щиток имел следующие размеры: длина 8,9 – 9,4 см, ширина 5,5 см, нижний край имел форму овала. Изготавливался щиток из приборного сукна, установленного для части. Для различия званий на знаках нашивалась белая и зеленая тесьма шириной 0,5 см углом вверх. Количество нашивок было следующим: рядовой – одна, ефрейтор одна нашивка плюс полоска из белой ленты ниже основной нашивки, мл. унтер-офицер – две и так далее. Офицерам были положены также и четырехугольные звездочки соответственно званиям – количество звездочек осталось таким же, как в Императорской армии: прапорщик – одна, подпоручик (корнет)– две, поручик – три, штабс-капитан (штабс-ротмистр) – четыре. Капитанам (ротмистрам) были положены также галунные нашивки в нижней части щитка шириной 0,55 см с цветным просветом; штаб-офицерам – галунная нашивка шириной 1,66 см с двумя узкими просветами; генералам – нашивка из галуна с плетением в виде традиционного русского генеральского «зигзага» шириной 1,11 см. В нижней части знака краской по трафарету наносилась шифровка части, а в инженерных частях и артиллерии – еще и спецзнак (эмблема специальности или рода войск), по образцу старой Императорской Армии. Шифровки и спецзнаки у офицеров могли быть накладными металлическим, вышитыми либо нанесенными краской по трафарету. Однако в условиях Гражданской войны это соблюдалось не всегда, и зачастую на нарукавных щитках не было вообще никаких шифровок. Цвета приборного сукна для
нарукавных щитков были установлены следующие: стрелки – малиновый;
кавалерия – синий; артиллерия и инженерные войска – черный (мог быть
бархат) с алой выпушкой; судебной ведомство – малиновый; штабы
частей и соединений – белый; Генеральный штаб (в годы Первой Мировой
войны его часть была эвакуирована в Екатеринбург) – черный
(допускался и бархат) с белой выпушкой; прочие управления и
заведения – темно-зеленый. Военным врачам были установлены щитки
темно-зеленого сукна, со знаками различия как у офицеров, при этом в
нижней части щитка предписано было иметь красный крест из полос
шириной 1 см и длиной 3 см, для лекарей и фармацевтов – такой же
крест из тесьмы шириной 0,5 см. Оружие – как холодное, так и
огнестрельное – врачам положено не было.
Ротмистр кавалерийский частей Сибирской армии Для казаков были предусмотрены «нашивки войскового цвета». Но фактически казаки нарукавных знаков никогда так и не надели, поскольку сразу после изгнания большевиков казаки восстановили все прежние казачьи звания и знаки различия (погоны и кокарды).
Обмундирование чины Сибирской Добровольческой армии носили какое придется, в основном – униформу старой Императорской Армии. При этом, если судить по фотографиям, на шинелях военнослужащие не всегда имели отличительные щитки Сибирской Армии. Часто это приводило к путанице, так как форму Императорской Армии носили и военнослужащие Красной Армии, и лица, не находящиеся на службе. Распознавание принадлежности сторон в бою или разведке чаще всего происходило путем переклички: сблизившись, военнослужащие кричали друг другу «Вы какого полка?» и т.д. Необходимо отметить, что подобное было свойственно всем фронтам Гражданской войны в России, особенно в зимнее время, т.к. практически на зимней форме белые и красные редко носили отличительные знаки. К тому же, впоследствии основным источником пополнения частей как белых, так и красных, были военнопленные, которым знаки отличия изготовить просто не успевали. Пополнение частей за счет военнопленных было в большей степени характерно для белых армий. Единственными знаками отличия Императорской Армии, сохраненными в Сибирской Армии, стали нарукавные знаки ударных частей, возрожденные Приказом по Военному Ведомству за № 2 от 5 августа 1918 г. В Приказе говорилось: «… ударные части и батальоны смерти… до последних дней боролись с большевиками, а потому офицерам и солдатам, ранее служившим в этих частей, а в настоящее время находящимся в рядах армии Временного Сибирского правительства, разрешаю носить присвоенный ударным частям нарукавный знак». Нарукавный знак представлял собой угол из черно-красной тесьмы, установленной Приказом Верховного Главнокомандующего Русской Императорской Армией за № 578 от 8 июня 1917 г. В Приказе по Степному Сибирскому корпусу от 16 августа при стрелковых полках было разрешено формировать т.н. «дружины военного назначения», из «местных (в боевом районе) добровольцев-патриотов, знакомых с военным делом и выразивших желание содействовать войскам Сибирской Армии в очищении района от большевистских банд». Добровольцы должны были носить собственное обмундирование с нашитой на левом рукаве бело-зеленой повязкой с надписью «дружинник такого-то полка». Введение в Сибирской Армии вышеописанных знаков вызвало массу дебатов. Офицеры, в основной своей массе, требовали введения погон. Необходимо отметить, что большинство участников офицерско-солдатских подпольных дружин, участвовавших в захвате власти в Сибири в мае-июле, поддерживали эсеровское Временное Сибирское правительство лишь потому, что другой реальной власти попросту не было. Офицерство в большинстве своем, было настроено монархически. А многие добровольцы, вступавшие в армию уже после свершившегося захвата власти, относились к городской интеллигенции, студентам, реалистам, которые, в основной своей массе, придерживались эсеровских взглядов, и в погонах они видели возврат к «старым порядкам». Таким образом, установление знаков различия вышло из сугубо практического назначения в область политической борьбы. Части и управления, расположенные в Ново-Николаевске, который вошел в состав Округа 1-го Средне-Сибирского армейского корпуса, постепенно стали вводить новые знаки различия. У тыловых частей, да еще и в городе, было гораздо больше возможностей для этого. В Ново-Николаевске сохранились запасы мануфактуры на складах, когда-то ранее принадлежавших братьям Мировичам, Н.Н. Машинскому, В.А. Копылову и др. В Ново-Николаевске в это время располагались также и части Чехо-Словацкого корпуса, которые занимались охраной Транссиба, а также формированием пополнений для своих полков: подразделения 1-го Яна Гуса стрелкового полка, 7-го Татранского стрелкового полка (предположительно), 9-го Карла Гавличка Боровского стрелкового полка. В июле здесь же началось формирование 11-го Франтишека Палацкого стрелкового полка 3-й Чехо-Словацкой дивизии из военнопленных чехов, словаков, русинов и других югославян. Для этого начальник гарнизона Ново-Николаевска издал Приказ о том, чтобы все военнопленные югославяне, работавшие у частных лиц, были немедленно возвращены в лагерь. Там их судьбой должен был заняться мобилизационный отдел 2-й Чехо-Словацкой дивизии. Кроме того, в Ново-Николаевске началось формирование 5-й Сибирской Польской дивизии. Общая численность первых добровольцев не известна, но, по оценкам новосибирского исследователя Д.Г. Симонова, она вполне могла составлять 1–2 тыс. человек. О внешнем виде чехо-словацких легионеров И.И. Серебренников вспоминал: «За время революции я привык видеть расхлябанных русских солдат, шлявшихся разболтанным шагом, в неряшливом виде, и появление теперь чехо-словаков, тщательно экипированных, умеющих держать красивый строй, вызывало приятные чувства».
Слева направо :
(из коллекции И.В, Ладыгина)
Парад чехо-словацких частей в Ново-Николаевске. 1918 г. (фотооткрытка из коллекции И.В, Ладыгина) Польские и чехо-словацкие легионеры в Западной Сибири (в отличие от районов на Волге) после переворота не особо стремились воевать с красными. Если в середине мая в эшелонах на протяжении ст. Чулым – Ново-Николаевск - ст. Тайга под общим командованием капитана Гайды находилось примерно 3258 легионеров, то в конце мая - июне в районе Ново-Николаевска на направлениях к Омску, Томску и Барнаулу с оружием в руках сражались лишь около 900 чехо-словацких бойцов. Остальные остались в тылу. С одной стороны, это связано с нехваткой русских частей для несения охранной и гарнизонной службы, с другой стороны – нежеланием чехо-словаков принимать участие в русской междоусобице. К тому же, многие легионеры не оставляли надежды попасть на Европейский театр военных действий. А к русским, после событий 1917 г., у чехов сложилось пренебрежительное отношение. От былого уважения не осталось и следа… И надо сказать, основания для этого у легионеров были. Отношения стали еще дальше портиться к осени. Начальнику Ново-Николаевского военного района пришлось даже издать Приказ № 94, где он требовал от солдат и офицеров союзных и русских войск приветствовать друг друга отданием чести «установленной для каждой армии соответствующими уставами». В первую очередь, это относилось к союзникам. Начальник района под «союзниками» имел в виду, конечно, чехов. Ибо в этот момент других союзнических войск в Ново-Николаевске еще не было. Вот что вспоминал об одном характерном инциденте сотрудник английской военной миссии капитан Лэчфорд: «Наше стрельбище привлекало внимание многих, и в нескольких случаях это стало причиной трений. Как-то я договорился встретиться на стрельбище с русской ротой для тренировки, но с удивлением обнаружил, что рота отправляется в казарму. Справившись о причинах, я выяснил, что сюда же прибыла чешская рота, которая потребовала от русских, чтобы они удалились, что последние и сделали. Чехи и русские не очень любили друг друга. Отношения между командующими чешской и Белой армий только подливали масла в огонь. Чехи были отличными ребятами, преисполненными сильными национальными чувствами, но определенные инциденты на фронте оставили у них неприятный осадок, и они все время пытались поставить себя выше русских». Видя это, Гришин-Алмазов на одном из банкетов заявил председателю Чехо-Словацкого Национального Совета в Сибири Богдану Павлу: «Если вам, чехам, у нас не нравится, то вы можете уехать отсюда». На что тот ответил: «Я знаю, что в политике благодарности ожидать не приходится: мавр сделал свое дело, он может уйти. Но я считаю, что мы еще своего дела не сделали. Россия нам нужна в наших интересах. А потому мы пока останемся, несмотря на Ваше любезное предложение». Чехо-словаки и союзники не простили этого Гришину-Алмазову. Вскоре, в результате интриг эсеров и союзников, он был смещен по распоряжению Председателя правительства Вологодского и уехал на Юг, к Деникину, где и погиб в 1919 г. Чешские части в период Гражданской войны уже были далеко не те, чем в 1915-1917 годах. В 1918 году, по объявленной мобилизации всех чехов и словаков на территории Сибири, а также из лагерей военнопленных, в корпус попало много совершенно разных людей, исчез дух первых добровольцев. Также на полях Первой мировой чехо-словацкие полки сражались под командой русских офицеров. В 1918-19-м г.г. все уже было по-другому. Видимо, чтобы хоть как-то попытаться улучшить отношения или создать видимость попыток к этому, мобилизационный отдел 2-й Чехо-словацкой дивизии в Ново-Николаевске 24 ноября 1918 г. объявил о записи добровольцев в «русско-чешские полки». Однако получилось ли сформировать такие части, осталось неизвестным. Что касается русских частей
в нашем городе, то для подготовки пополнений в действующую армию
здесь была размещена Ново-николаевская местная бригада 1-го
Средне-Сибирского армейского корпуса (начальник – полковник Злобин,
и.д. старшего адъютанта коллежский регистратор Пожаринский): штаб
1-й кадровой (т.е. запасный) дивизии 1-го Средне-Сибирского
армейского корпуса, а также 1-й Ново-Николаевский (командир –
подполковник Серебренников) и 2-й Барабинский кадровые полки. Кроме того, в конце сентября –начале октября в Ново-Николаевск прибыл казачий полк (предположительно, 6-й Сибирский казачий); 6-я Казанская стрелковая дивизия (которая, предположительно, позже была переименована в 10-ю дивизию в составе 10-го, 37-го, 39-го и 40-го стрелковых Казанских полков и 3-х артиллерийский батарей); 1-й гусарский Томский Сибирский полк (командир полковник Клейн, помощник командира полка по хозяйственной части прапорщик Зепалов, адъютант полка поручик Прухницкий; сформирован на основании приказа А.Н. Пепеляева от 27 сентября из Томского гусарского дивизиона подполковника Клейна и Новониколаевского кавалерийского отряда прапорщика Зепалова); вербовочное бюро Туземной конной сотни. 30 сентября 1918 г. генерал Пепеляев объявил военное положение в ряде губерний, в том числе и в Томской. Таким образом, Ново-Николаевск перешел на военное положение, а полоса отчуждения железной дороги – на осадное. 3-го и 4-го октября в Городском Торговом корпусе состоялось чествование полка 2-го Барабинского полка, который прибыл с Дальневосточного фронта – на средства города был дан обед с музыкой. Ново-Николаевск опять становился тыловым городом, в который прибывали части на переформирование и доукомплектование. В городе, всегда испытывавшем проблемы с «квартирным вопросом», начались так называемые «уплотнения» – «уплотняли» не только квартиры горожан, но и банки. Кроме войсковых частей, в город прибыла и масса беженцев с Волги, и всех их нужно было где-то разместить. Мест не хватало даже для военных, которых также расселяли по квартирам и учреждениям. Всего в городе на 5 октября находилось 20 тыс. военных чинов и 8 тыс. беженцев. С призывом потесниться к горожанам обращались со страниц газет, в объявлениях и приказах. Газета «Народная Сибирь» писала в эти дни: «Стыдно иметь лишнюю комнату, когда беженцы живут в теплушках и под открытым небом». Части создавались в трудных условиях: при отсутствии казарм, снаряжения, снабжения полки формировались и одновременно дрались на фронте, высылая из тыла боеготовые группы, роты и батальоны. Во всей Сибирской армии не хватало оружия, обмундирования, боеприпасов – всего. Но боевой дух был очень высок, так как первоначально полки формировалась из добровольцев.
Однако поток добровольцев начал иссякать, и для укомплектования армейских частей Указом Временного Сибирского правительства от 31 июля 1918 г. была объявлена мобилизация новобранцев 1898–1899 годов рождения. А ранее, 23 июля 1918 г., правительство своим постановлением отменило все отсрочки и освобождения от призыва для офицеров и военных чиновников в возрасте до 43 лет, (казаки также подлежали обязательному призыву). Только из Омского и Иркутского военных округов в Сибирскую Армию было направлено 138,7 тыс. чел. Обучение молодых солдат велось на основе «Подробной программы обучения молодых солдат пехоты войск Сибирского Временного Правительства». Что касается офицеров, то все офицеры, начавшие борьбу в Сибири с первых дней, были, естественно, добровольцами. До середины августа, когда стали проводиться мобилизации, до 10 тыс. офицеров добровольно вступило в ряды армии в Сибири. Они в дальнейшем и составляли основу офицерского корпуса армии. Однако, как и на Юге России, в первые дни пришлось столкнуться и с пассивностью другой части офицерства. Один из первых добровольцев вспоминал: "Итак, каждый боевой день приносил потери, а пополнения не было... Где же эти так называемые господа офицеры? Неужели предали и не пошли в строй? Раненые офицеры после выздоровления возвращались в строй и передавали нам, что каждый кабак набит людьми в офицерской форме, все улицы также полны ими...сущее безобразие... Одни формируют какую-то гвардейскую часть и находятся при штабе, другие говорят, что рядовыми они не пойдут, и, наконец, многие отговариваются тем, что у нас нет определенного монархического лозунга "За Веру, Царя и Отечество!" и т.д. Для нас они - шкурники и предатели. Эти новости сильно действовали на настроение наших офицеров. Они ничего не говорили, не спорили, а как-то притихли, понурили головы. Чувствовалось, что каждый из них считал себя отрезанным куском, преданным своими же братьями офицерами". При формировании частей офицеры заполняли краткие послужные списки, которые направлялись в Омск, где тщательно проверялись по "Русскому Инвалиду" в Отделе производства, поскольку появилось немало самозванцев. Белый офицер Р. Гуль вспоминал: «…Человека с подполковничьими погонами и странно привешанными аксельбантами допрашивает полковник С… Его обыскивают: бумаги на полковника, поручика и унтер-офицера…». Чинопроизводство офицеров велось Главным Штабом. Командующие армиями имели право производить в чины только до капитана включительно. Эсеровская политическая ориентация КомУЧа и Временного Сибирского Правительства возмущала офицеров и добровольцев. Собственно, на первых порах война на Волге и в Сибири представляла из себя борьбу за власть между большевиками и эсерами. Эсеры в своей борьбе с большевиками могли опереться, естественно, только на армию. При этом сами эсеры боялись армии и офицеров, которые, в большинстве своем, были настроены против эсеров – они хорошо помнили, кто на протяжении 1890-х-1910-х г.г. устраивал в России теракты, кто вел страну к революции. В ходе подпольной борьбы в Западной Сибири параллельно существовали эсеровские подпольные дружины, и подпольные ячейки, подчинявшиеся Иванову (Ринову), ориентация которых была «алексеевско-корниловской» - кадетской и монархической. Всем было ясно, что временный союз эсеров, монархистов и кадетов, возникший в 1918 г., не мог продлиться долго. Общее настроение в армии можно оценить по нескольким высказываниям белых офицеров: "Мы не хотим воевать за эс-эров. Мы готовы драться и отдать жизнь только за Россию"; "такое предательство, хуже 1917 года, - как только успех и мало-мальски прочное положение, они (эсеры – авт.) начинают свою работу против офицеров, снова натравливают массы, мутят солдат, кричат о какой-то "контр-революционности". А как опасность, так офицеры вперед. Посылают прямо на уничтожение целые офицерские батальоны...». Заслуживает внимания инцидент, произошедший на банкете в Омске по случаю прибытия французских войск. Здесь группа русских офицеров «… потребовала и насилием принудила оркестр исполнить царский гимн». Военными властями офицеры были арестованы. Эсеровская пресса требовала предания их «суду и суровой каре». Что, по видимому, и было сделано. Как могла армия относиться к своему правительству после этого? Антибольшевистские части в Сибири сначала стали стихийно называть «Белой гвардией», но вскоре командование армией по политическим соображением запретило использование этого названия. По его распоряжению, например, полковник П.П. Иванов- Ринов издал Приказ № 13 от 10 июня 1918 г. по Степному Сибирскому корпусу: «Появилось название «Белая гвардия», которым обыватели неправильно именуют образовавшиеся на местах отряды для борьбы с павшей советской властью. От имени Временного Сибирского правительства заявляю, что никакой «цветной» армии на территории Временного Сибирского Правительства не будет. Все воинские отряды именуются «войсками Временного Сибирского Правительства». В отличие от Юга, на Востоке белая армия очень рано стала проводить мобилизации не только офицеров, но и населения, поэтому численность ее росла быстрее, и спустя два-три месяца после начала борьбы она утратила характер добровольческой (какой была весной-летом 1918 г.). В Сибирской армии к середине июля было 23,4 тыс. чел. К 8 августа, когда красные войска в Сибири практически были уничтожены, она насчитывала более 40 тыс. чел., в т.ч. около 10 тыс. офицеров. К 20 сентября в армию было призвано еще 166 тыс. чел. (это был еще вполне надежный призыв), и она уже больше не напоминала Добровольческую. Мобилизация позволила сформировать в полках вторые и третьи батальоны, до этого полки, в основном, состояли из одного батальона и спецкоманд. Народная армия КомУча насчитывала 50-60 тыс. мобилизованных, из них не более 30 тыс. вооруженных, а активных «штыков» едва ли больше 10 тыс. С появлением мобилизованных в ряды армии стали попадать сомнительные элементы. Появились и первые последствия. Вот что писал Верховный Главнокомандующий в Приказах № 73 от 1 октября, № 86 от 6 октября, № 98 от 14 ноября: «Несмотря на целый ряд приказов, отданных по войскам Сибирской армии, до настоящего времени не прекращаются безобразные выходки и недопустимое поведение некоторых офицеров, появляющихся в пьяном виде в общественных местах и на улицах, и совершающих целый ряд поступков, роняющих воинское звание и марающих офицерский мундир». В другом приказе отмечалось о недопустимости появившихся случаев рукоприкладства офицеров по отношению к солдатам. Что касается символики и униформы,
то 5 августа 1918 г. Временным правительством был официально
утвержден государственный флаг в следующем описании «Национальный
Сибирский флаг представляет собою сочетание двух цветов: белого и
зеленого. Белый цвет означает снега сибирские, зеленый – сибирскую
тайгу. По форме флаг является прямоугольником, который диагональю,
соединяющей левый верхний угол с правым нижним, разделяется на две
части, причем верхняя часть зеленая, нижняя белая».
Национальный Сибирский флаг. Согласно постановлению Конференции общественных организаций Сибири от 5 августа 1917 г. (графическая реконструкция А. Каревского)
Знамя одной из белых частей на Востоке России. (Из фондов Центрального музея Вооруженных Сил РФ). Четыре дня спустя начальник штаба Сибирской армии генерал Белов издал Приказ по армии № 11 от 10 сентября 1918 г., в котором говорилось: «… в тех случаях, когда офицерам, врачам, военным чиновникам и стрелкам не представляется возможности приобрести погоны защитного цвета, разрешается носить вместо них погоны галунные или цвета прибора». Таким образом, в армию вернулись символы старой армии – погоны. Борьба офицеров, кадетов и монархистов за возвращение императорской символики увенчалась успехом. Этими приказами были возмущены эсеры и меньшевики – ведь в армии снова появились «золотопогонники», борьбе с которыми они посвятили столько времени и сил. Что касается частей сибирских казаков, то казачество с самого начала вело себя независимо от партии эсеров, и большинство казачьих офицеров надели погоны практически сразу после переворота в мае – июне 1918 г.
Для обеспечения возросшего количества солдат и офицеров теплым обмундированием, Военное Ведомство сделало заказ Министерству снабжения Сибирского Правительства поставить к ноябрю 300 тыс. шинелей (речь о заказе гимнастерок и брюк вообще не шла!). Министр снабжения И.И. Серебренников вспоминал: «…вся суконная промышленность по Сибири и Уралу представляла из себя одну фабрику в Екатеринбурге и несколько кустарных предприятий в Омске. Их совокупная мощность составляла 15 тыс. шинелей в месяц». Естественно, промышленность не могла обеспечить армию необходимым количеством шинелей, поэтому вместо шинелей «…были предприняты попытки заготовок овчинных полушубков, ватных курток и штанов». Некоторую часть обмундирования удалось найти на полуразграбленных складах, оставшихся от старой армии, однако полностью обмундировать и экипировать Сибирскую армию так и не удалось, и при наступлении морозов части стали нести большие потери обмороженными. О каком-то однообразии униформы, наличии положенных знаков различия говорить не приходилось. В Ново-Николаевске в это время усиленно велась заготовка обмундирования. В начале октября командир 1-го Средне-Сибирского армейского корпуса генерал-майор Пепеляев издал «обязательное постановление», в котором говорилось: «На основании ст. 415 и 16 Положения о полевом управлении войск и острой нужды (с наступлением холодов) в спешном обмундировании армии приказываю, как временную меру ввести обязательную пошивку военного снаряжения за установленную плату в следующих мастерских в пределах района корпуса: портных, сапожных и шорных, а также предложить всем гражданам выполнить посильную пошивку военного обмундирования…». Для этого Ново-Николаевским Военно-Промышленным комитетом и Уполномоченным министерства снабжения были организованы мастерские, для работы в которых привлекались как горожане, так и военнопленные германской и австро-венгерской армий, имевших специальности шорников, сапожников и портных. Однако и этого оказалось недостаточно. В дальнейшем, 12-го ноября, Военно-Промышленный комитет обратился к гражданам города «… требуются рабочие и работницы для пошива на дому шинелей, брюк и прочих предметов солдатского обмундирования. За получением материалов в раскроенном виде обращаться в мастерскую Комитета…». Мастерская располагалась в доме Морозова на Николаевском проспекте. Постройка обмундирования велась по лекалам униформы старой императорской армии. Однако говорить о каком-либо единообразии униформы частей говорить не приходится, т.к. многие войсковые части, размещенные в Ново-Николаевске, решали вопрос с униформой и самостоятельно, в полковых швейных мастерских. Например, томские гусары сами шили себе не только форму, но и седла, и другое конское снаряжение. Для этого привлекались все лица, умевшие шить одежду и сапоги, а вся торговля мануфактурой и кожей, как важным стратегическим сырьем, была поставлена под государственный контроль. Для этого Министерство снабжения Сибирского Правительства издало соответствующие распоряжения. Кроме того, начальник гарнизона Ново-Николаевска полковник Кабаков Приказом № 76 от 21 октября 1918 г. ввел в городе военное положение. Теперь, например, о всем движении товаров торговцы были обязаны уведомлять Уполномоченного Министерства снабжения в Ново-Николаевске А. Муромова. Отчаянное положение дел со снабжением армии теплыми вещами вынудило Министра снабжения Серебренникова обратиться 29 октября с «Воззванием к населению Сибири», в котором говорилось: «Борющаяся за спасение Родины… армия … не обеспечена шинелями и теплой одеждой. Для постройки обмундирования в Сибири недостаточно материалов. Получить необходимые материалы из-за границы в ближайшее время… невозможно… Армия должна быть одета в ближайшие дни… хотя бы для этого потребовались такие исключительные меры – как воспрещение ношения одежды казенного образца лицам не принадлежащим к составу армии и даже реквизиции всего необходимого…». Для начала предлагалось населению за плату сдать местным властям походные суконные рубахи, шинели, шаровары и ватные куртки военного образца. Последним днем добровольной сдачи обмундирования была установлена дата 29 октября. Затем армия приступила к реквизициям одежды и оружия у гражданских лиц.
Хорошо экипированный по тому времени боец войск Сибирской армии на фронте выглядел примерно так: шинель без знаков различия, под ней ватная стеганная куртка, штаны, обувь – от унтов до лаптей, шапка произвольного образца, купленная или реквизированная у крестьян.
Кроме заготовки обмундирования, в Ново-Николаевске велась и заготовка конского запаса для армии, как и в годы Первой Мировой. Командиром конского запаса был есаул Корастельев. Что касается обстановки в городе, то судя по прессе, она была неспокойной.Историки КПСС в своих работах отмечали, что осенью 1918 г. большевистские подпольщики готовили ряд актов в Ново-Николаевске вплоть до вооруженного восстания. Видимо, это стало известным контрразведке. Из номера в номер публиковался Приказ начальника гарнизона полковника Кабакова № 83 от 30 октября, где говорилось: «В связи с происходящими в г. Ново-Николаевске событиями, стали распространяться слухи о якобы готовящемся выступлении со стороны большевиков, чему способствует выпущенное на днях воззвание Новониколаевской Коммунистической партии. Прошу население г. Ново-Николаевска относиться спокойно ко всем слухам, исходящим из германо-большевисткого стана…. Объявляю, что мною все меры приняты к недопущению выступлений… Всех, нарушающих этот приказ, буду предавать военно-полевому суду». Двенадцатого ноября в должность начальника гарнизона вступил отличившийся при взятии Казани полковник Степанов. В первом своем приказе, вышедшим за № 92, Степанов объявил: «… Митинги, уличные выступления, манифестации… ЗАПРЕЩАЮ. Виновные… будут преданы военно-полевому суду… Инспектору артиллерии 6-й Казанской стрелковой бригады полковнику Сушко держать все 3 батареи готовыми открыть огонь по первому моему требованию… Граждане, если дороги вам дом, семья, своя собственная жизнь и порядок и вы не хотите пострадать при обстреле города артиллерией, то вы обязаны предупредить Начальника милиции о готовящемся где-либо выступлении». В пользу серьезности ситуации и возможности выступления большевиков свидетельствует то, что данный Приказ повторялся в газетах из номера в номер на протяжении месяца. Девятнадцатого ноября на станции Каинск и Барабинск прибыли французские войска под командованием полковника Мильо. Сначала войска союзников в Сибири встречали восторженно. Однако в дальнейшем отношение российских солдат и офицеров к союзникам изменилось. Офицеры поняли, что реальной помощи от них не дождаться, а так называемого «возрождения России» они – союзники - не хотят. Один из русских офицеров вспоминал: «Нам, неискушенным молодым людям того времени, Европа, все «европейское» казалось сияюще светлым, необычайно честным и непоколебимым в деле отстаивания культурных принципов. Имена Джордано Бруно, Галилея, Яна Гуса и других страстотерпцев звенели бронзой в брошюрах с их героическими биографиями. О, как мы, офицерская молодежь того времени, свято верили в европейцев! И вот… мы вдруг увидели европейцев во всей их волчьей натуре. Мы долго не верили глазам своим, но убеждались в этом все больше. Нам становилось смешно, досадно на самих себя за то, что мы думали, что эти «союзнички» будут нас почему-то спасать, помогать нам... Почему они, собственно, должны были помогать нам, спасать нас, мы даже не задумывались. Мы, белые офицеры, политики, культурные работники, деловые люди, верили в Европу, в европейцев…И все чаще и чаще приходилось отмечать несостоятельность и наивность нас самих...». Зато 24 ноября 1918 г. в Ново-Николаевске мобилизационный отдел 2-й Чехо-Словацкой стрелковой дивизии открыл каток, « с духовым оркестром и буфетом». Четвертого декабря комендантом г. Ново-Николаевска был назначен ротмистр Плато. Летом 1918 г. в состав белых сил на Востоке входили действующие самостоятельно Народная (КомУча) и Сибирская (Временного Сибирского правительства) армии, формирования восставших казаков Оренбургского, Уральского, Сибирского, Семиреченского, Забайкальского, Амурского, Енисейского, Уссурийского казачьих войск, а также разного рода добровольческие отряды. До ноября 1918 г. военные формирования, действующие против большевиков на Востоке, формально подчинялись назначенному Уфимской Директорией (так называемым «Всероссийским Временным Правительством», созданным эсерами 8 сентября на основе КомУча и Временного Сибирского правительства) Верховному главнокомандующему всеми сухопутными и морскими силами России генерал - лейтенанту В.Г. Болдыреву. Вскоре после прибытия Временного Сибирского правительства в Омск, 14 октября в состав правительства в качестве военного министра был введен адмирал А.В.Колчак. Восемнадцатого ноября при полной поддержке офицерства обеих армий (а также кадетов и монархистов) Колчака провозгласили Верховным Правителем России. Ведущую роль в перевороте сыграли арестовавшие эсеровское правительство офицеры Сибирского казачьего войска полковник В.И.Волков, и войсковые старшины А.В.Катанаев и И.Н.Красильников (оправданные судом, они были произведены в следующие чины). Офицеры повсеместно разгоняли эсеровские органы и брали власть в свои руки. Немногие сторонники КомУча и Директории из офицерский среды были смещены, а некоторые и убиты. Этого эсеры никогда не простили Колчаку, хотя лично он не был повинен в этих неоправданных убийствах. К тому же вопрос о легитимности перехода власти к адмиралу с правовой точки зрения был весьма спорным. С этого момента партия социалистов-революционеров перешла к открытым враждебным действиям в отношении адмирала, его правительства и армии, и ради этого они были готовы даже пойти на сотрудничество с большевиками. Пуще большевиков эсеры боялись восстановления монархии… В декабре 1918 г. была образована Ставка Верховного Главнокомандующего, которой непосредственно подчинялся штаб Верховного Главнокомандующего. Сибирская и Народная армии были упразднены, все части, находившиеся в подчинении у Верховного Правителя, получили наименование Русская Армия – этим подчеркивалась преемственность Русской Императорской Армии, а также цель всей белой борьбы – возрождение России.
|
| Художник: | А.C. Авдеев |
| Web-дизайн: |
Е. И. Страхов |
|
Охраняется Законом РФ «Об авторском праве и смежных правах». Авторское свидетельство № 1452. |